РОСCИЯ И ЦАРЬ.

РОСCИЯ И ЦАРЬ.

Священник Кирилл Зайцев (Архимандрит Константин)



«Величие и падение Римской Империи», - под таким названием написал когда-то Монтескье свое знаменитое исследование о причинах гибели величайшего культурно-политического и государственного образования античного мира. Под подобным же наименованием можно было бы написать теперь исследование и о судьбах России – с той разницей, что быть может, еще большим было величие и, уж наверное, более страшным было падение этого величайшего, после первого и второго Римов, имперского тела – более страшным, как в смысле быстроты низвержения, действительно мгновенной, так и в смысле глубины падения, положительно неизследимой.

Громадность катастрофы тем более потрясает воображение, что, вопреки нередким суждениям, ни на чем, кроме тягостного неведения и злого предубеждения, не основанным, катастрофа эта никакими объективно-вразумительными причинами обусловлена не была. Она возникла в обстановке такого блистательного расцвета живых сил и среди такого обилия широко раскрывающихся конкретных возможностей дальнейшего, еще более блистательного, расцвета этих сил, что всякий, самый проницательный, человеческий разум, руководимый самой, казалось бы, трезвой человеческой волею, должен был бы, в своем практически-политическом делании, исходить из предположения о всецелой вероятности дальнейших успехов России, дальнейшего разрастания ее могущества, дальнейшего экономического и культурного преуспевания ее.

Ведь, буквально, по всем статьям под резким углом вздымалась вверх кривая развития России: хозяйственное благосостояние, гражданственность, политическая мощь, военная сила, просвещение, наука, технический прогресс, искусство всех видов – везде Россия ставила рекорды, несравненную степень которых только сейчас можем оценить мы, озирая умственным оком весь прошедший путь русской истории. На безбрежных русских просторах расцветал новый культурный мир, легко и свободно осваивавший все достижения Запада, и вместе с тем лишенный того слепого преклонения перед материальными благами, того узкого практицизма, той прижимистости и приземистости, той тесноты духовных горизонтов, того культурно-морального крохоборства, которые, составляя в известном смысле силу западного человечества, вместе с тем так безысходно обедняют его жизнь. Уверенной, но легкой и свободной поступью выходила Россия на мировую арену, как некий исполин, который может себе позволить во всем быть широким и великодушным, вплоть до политики, привычно, даже поскольку она выходит за пределы торговых интересов, исполненной, в представлении Запада, национальной корысти и принципиального макиавеллизма. И другую роскошь могла позволить себе Россия: не рекламировать себя! Не кричала о себе, а замалчивала себя Россия. Не только не домогалась признания Россия, а скорее стеснялась слишком громких его проявлений…

И вдруг – катастрофа, внезапная и оглушительная, начисто и до конца упразднившая все многочисленные «коэффициенты», которыми так выразительно можно было измерять «прогресс» на всех поприщах общественной, государственной, культурной жизни России. Дикое поле! Погорелое место!

Не стало Великой России. Как марево расплылся ее величественный облик, утратив самое имя свое и обернувшись нечестивым государственным образованием мирового же масштаба, но лишенным всякого органического родства с бывшей Россией и прямой задачей себе ставящим сознательное и последовательное разрушение богоустановленного порядка на пространстве земной планеты. Память о подлинной России осталась только и ее исконной великолепной культуре, которая продолжает быть великой и, в конечном счете, положительной силой, все глубже проникающей в сознание мира. И все с большей настойчивостью стучится в сознание мира мысль о необыкновенной загадочности, о некой «провиденциальности» судьбы России. Не чудом ли божественной благодати является ее былой рост, о котором два века тому назад обруселый немец Миних, столь много сделавший для величия России, мог сказать: - «Русское государство имеет то преимущество перед другими, что оно управляется самим Богом: иначе невозможно объяснить, как оно существует»! Не чудом ли Божьей кары является и ее срыв? Пред зрящим духовным взором Историческая Россия, как некое замкнутое единство, встает ныне во всем своем величии, во всей своей духовной особливости, во всей своей культурной целостности. И все чаще задумывается человек, не утративший мысль о душевном спасении: не содержит ли в себе некую спасительную тайну этот прекрасный, ни на что непохожий самобытный мир, открытый теперь наблюдению и размышлению на всем своем жизненном пути, от начала и… до конца.

Да! До конца! Нельзя не произнести этого жестокого слова! Ибо не знаем мы, что готовит нам будущее, в настоящем же мы видим полное нарушение преемственности с прошлым, уход из действительности того, что мы привыкли называть Россией. С отречением Царя, с опустением престола, с низвержением династии, с мученической гибелью Царской Семьи не стало России. Отказался русский народ от Православного Царя – и прахом пошли все »коэффициенты» прогресса, а потом, если и возникли в некоторых направлениях новые, то уже в существенно ином плане и не на пользу ни России, ни человечеству, а в прямую им угрозу. То, что высится ныне на месте России – не Россия. Россия на русской земле таится в подполье, Россия живет в Зарубежии, Россия светится в прошлом, Россия грезится в будущем, Россия в каком то распыленном виде, быть может, зреет и там, внутри. Но, как национально-государственного целого, в настоящее время – ее нет. То, что составляло живую личность России, утратило связь с национально-государственным ее бытием, Россия испытала то, что бывает с людьми, страдающими помутнением и угасанием сознания, онемением свободной воли. Живая душа уходит в некие глубины, а «видимый» человек делается игралищем обдержащей его чужой и враждебной силы. Человек, порою, живет физической жизнью почти нормально, он совершает обдуманные, тщательно иногда подготовленные поступки, - но он «себя» не знает, - не помнит, не сознает своего поведения, своего подлинного «я» в нем не обнаруживает. Такой человек утратил свою «личность»: в нем живет дух посторонний.

«Личность» свою утратила и Россия! Она избыла свое национальное самосознание. Эта страшная беда, конечно, зрела издавна, но разразилась она на наших глазах и формах бурной и внезапной одержимости. Действительно, вдумайтесь в смысл знаменитого «февраля», для части русского общества и посейчас окруженного дымкой светлой лазури, якобы омраченной лишь в силу позднейшего воздействия темного, отвратительного большевицкого «октября». Между тем, именно в образе этого «светлого» февраля свершилось то, что, в представлении каждого морально-здорового, не оторвавшегося от русской почвы, русского человека, независимо от его настроенности и политического направления, искони было самым страшным, что только можно было представить: сознательный бунт против Царя – не против определенного Царя, во имя Царя другого, а против Царской власти вообще! И что же? Россия восприняла это отталкивающее бесчинство в ликовании праздничном, как весну, как освобождение от злой неволи, как зарю новой светлой жизни! И это – вся Россия в целом, весь русский народ во всех общественных группах! Это ли не бесноватость? Это ли не припадок злой одержимости?

И кончилась на этом Россия. Покинула ее благодать Божья: за легкомысленно-суетливым, прекраснодушно-мечтательным «февралем» пришел, как Немезида, зловеще-кровавый и сосредоточенно-мрачный октябрь – и задавил Россию.

Больше четверти века прошло, а Россия все еще неспособна вернуться к сознанию своей утраченной личности, ибо неспособна осознать свое окаянство…

А как долго, как терпеливо пребывала благодать Божия на челе России, пока не совершено было покушение на Помазанника! Ведь, и Великая война шла так, что Россия двигалась к победе. Не побежденная Россия стала жертвой революции. Напротив того! Россия победительница была лишена плодов своей победы фактом низвержения ее в пучину революционной смуты. Революция – не плод поражения, а источник его. Революция сорвала победу. Этим Господь как бы с нарочитой ясностью показал нам, что не Он забыл нас, а что мы забыли, что мы Его предали, от Него отказались. Свергнув Царя, Богом поставленного, мы отреклись от Божией помощи, и с железной логикой развернулся дальнейший ход событий, о котором большевики так прямо и говорили: «сбросили Царя, теперь сбросим и Бога»…

Безблагодатная Россия уже не в силах была противостоять злу, обдержащему ее: духовная личность ее, поистине, воплощалась в Царе. Свергнув Царя, Россия утратила свою личность и стала жертвой бесов…

Поразительная внезапность, с которой произошло это оборотничество. Но, конечно, эта мгновенная катастрофа была лишь кристаллизацией процесса, идущего издавна. И нельзя лучше задним числом осознать наглядно-показательное значение последних подготовительных стадий назревшей катастрофы, как вдумываясь и всматриваясь в личность и судьбу нашего последнего Царя, жизнь которого так трагически оказалась связанной с жизнью нашего отечества. Не только следует нам любовно всматриваться в прекрасные личные свойства этого светлого человека, являвшего на всем протяжении своей жизни незамутненный образ православного христианина, глубокого и истового, а и вдумываться в предметную сущность той связи Царя с Россией, разрыв которой возымел столь трагические для нее последствия.

Будем кратки.

Россия, Историческая Россия Императорская, закатную красоту которой мы еще помним, встает пред нами, прежде всего, как Великая Россия. Но возникла и выросла эта Россия, как Святая Русь, в которой жизнь государства и общества, жизнь каждой отдельной личности и семьи, от Царя до крестьянина, была неотрывна от жизни Церкви. Начиная с Петра, Россия, все больше успевая в своей великодержавности, все сильнее обмирщалась. Церковь, правда, не уходила из русской жизни, но она постепенно, с какой то неотвратимой последовательностью оттеснялась от разных сторон русской действительности. Если Россия в целом продолжала, однако, как государственно-национальное тело, быть неразрывно связанной с Церковью, то это было только в лице Царя, который являлся воплощением одновременно и Великой России и Святой Руси. Пока во главе Великой России стоял Царь, Россия не только содержала в себе отдельные элементы Святой Руси, но и в целом продолжала быть Святой Русью, как организованное единство. Но вот что замечательно! Чем явственнее сказывалось расхождение с Церковью русской общественности, русской государственности, русского народа, тем явственнее в личности Царя обозначались черты Святой Руси. Уже Император Александр III был в этом отношении очень показательным явлением. Еще в гораздо большей степени выразительной в этом же смысле была фигура Императора Николая II. В этом – объяснение той трагически-безысходной отчужденности, которую мы наблюдаем между ним и русским обществом. Великая Россия, в зените своего расцвета, радикально отходила от Святой Руси, но эта последняя как раз в это время в образе последнего русского Царя получила необыкновенно сильное, яркое – прямо-таки, светоносное выражение.

Чтобы измерить всю силу поистине потрясающей отчужденности между Православным Царем и уходящей от Православия Россией, надо познакомиться с состоянием умов тогдашней России. Ограничимся несколькими иллюстрациями, извлеченными из публицистики эпохи.

Вот как, в самом начале ХХ века, писал об этом, в самой общей форме, известный духовный писатель, профессор гомилетики Киевской духовной академии, В. Певницкий, в статье, так и названной им: «Об отношен7ии к Церкви нашего образованного общества».

«Издревле Русь называлась святой Русью, и охранение чистоты и целости православия она считала своим призванием. Вы знаете из истории, что наши предки твердо держались уставов Церкви, забота об охранении православия от всяких нечистых примесей одинаково была на мысли всех сословий русского общества. А что ныне? Может ли Русь по-прежнему называться святой Русью? Не потускнело ли это светлое титло, которым прежде украшалось наше отечество? Если бы восстали из гробов наши благочестивые предки и посмотрели на нынешнее шатание умов, на современное непочтительное отношение к Церкви и ее уставам нашего образованного передового общества, они удивились бы изменению наших нравов, и чувства их терзались бы от глубокой скорби при виде оскудения в нас духа благочестия…

«Представьте себе святую православную веру, хранимую в Церкви, посланницей небес. Мы можем так называть ее, потому что она не нашим земным разумом измышлена: источник ее – небесный, божественный. Она вера откровенная; она свыше, от разума божественного ниспослана нам, и ей, этой небесной посланнице, поручено освещать наше темное сознание и указывать нам путь спасения. Где же среди нас обиталище ее, и где ее принимают? Принимают ее люди простые, держащиеся руководства Церкви. Но нет ей благоприятного приема там, где, по-видимому, должен быть особенно слышен и понятен голос ее. Она хотела бы занять и утвердить себе место среди руководителей общественного мнения, заправляющих печатным словом. Но многие ли здесь принимают ее, признают своей руководительницей? Едва ли не большинство сторонится от нее и ищет себе других руководителей, чуждых и даже прямо враждебных ей. В нашем печатном слове, на страницах наших повременных изданий – журналов и газет, (писал некогда наш самый видный и знаменитый публицист Катков) «замечается совершенное отсутствие религиозного направления». Если и слышен инде голос ревнителей и чтителей веры, то он совершенно заглушается шумными голосами людей, знать не хотящих указаний веры и нередко подвергающих глумлению суждения, на ней основанные. Читайте и перелистывайте наши светские газеты и журналы: чувствуется ли в них такой тон, чтобы вы могли сказать, что это говорят люди, воспитанные в православии? Редко, весьма редко. Правда, многое здесь пишется людьми неправославными, в особенности, семитами, враждебно относящимися ко всему христианскому, силящимися и усиливающимися все более и более овладевать нашею повременною печатью. Нельзя не жалеть об этом, особенно ввиду того, как много способствовали эти пришлые деятели нашей печати распространению антихристианского духа на Западе. Но еще более жаль, что и наши русские, наши единоверцы, говорят так, что вы не сумеете отличить их речей от речи какого либо семита.

«Идет вера, эта небесная посланница, в святилища наших высших знании. Здесь встречает она храмы Божии, откуда свет небесный должен распространяться и освещать собою сознание людей, посвящающих себя исканию истины. Но она не довольствуется рукотворенными храмами, а ищет живых храмов, которых желает вести ко спасению, - в сердцах человеческих. А другие и преданные служители веры скорбят, жалуются и на то, что ей, этой небесной посланнице, в живых храмах, витающих в наших святилищах высших знаний, не отводят почетного, ей подобающего, места и часто слишком мало придают значения ее требованиями и указаниям.

«Идет она в собрания передовых людей, в роскошно убранные и освещенные дома, куда собираются люди для удовлетворения потребностей своей души, ищущей не то поучения, не то удовольствия. И здесь ей нет места, и здесь на нее не обращают внимания, и напрасно стала бы она здесь возвышать свой голос. Идет она… Но нет, не будем более, хотя и мысленно, сопровождать ее в ее странствиях по домам и жилищам нашим, чтобы не видеть того равнодушия, если не прямого пренебрежения, с каким в разных местах встречают ее, и не болеть за нее душою».

Еще в более общей форме этот же вопрос был поставлен и со свойственной ему беспощадно-острой проницательностью освещен Розановым – человеком, много погрешившим против Церкви Православной, но в отличие от своих многочисленных современников, настолько органически связанным с Церковью, что и, бунтуя против нее, не в силах был он покинуть ее ограды.

Розанов подвергает обсуждению самое понятие «культуры», в том ее обличии, которое было характерно для быта русских «образованных» людей, и приводит к выводу, весьма для русской культурной «элиты» невыгодному. Не обинуясь, он так называемый «простой» народ противопоставляет обществу «культурному» не по признаку отсталости первого от второго, а, напротив, - по признаку явного превосходства «простонародья» над русским «образованным обществом».

«Будучи чрезвычайно первобытен во всем второстепенном, наш простой народ в то же время во всем существенном, важном высоко и строго культурен. Собственно, безкультурно то, что вокруг него, среди чего он живет, трудится, рождается, умирает; но внутри себя, но он сам, но его душа и жизнь – культурны. В этом отношении он составляет как бы антитезу высшим классам, над ним лежащим, которые культурны в подробностях быта, во всем, что окружает их, но не в строе своем внутреннем и также не в существенных моментах жизни. Можно сказать, и к прискорбию уже давно, что рождается, думает, чувствует себя и других, и, наконец, умирает человек высших слоев, если не как животное, то несколько близко к этому; и только трудится он не только, как человек, но и как человек усовершенствованный, искусно приподнятый на высоту. Напротив, грубый люд наш, правда, трудится, почти, как животное, но он думает, но он чувствует, но он умирает, как христианин, т.е. как человек стоящий на высшей доступной степени просвещения.. »

Нащупывая пограничность культурного пресыщения с культурным одичанием, Розанов говорит:

«Первобытный, элементарный человек есть не только тот, кто, озирая мир новыми изумленными глазами, ничего не различает в нем и одинаково дивится солнцу и пылающему вдали костру; но и тот, кто всему перестает удивляться, ко всему охладев, так же, как и дикарь, только ощущает свои потребности и удовлетворяет их».

«Культура есть синтез всего желаемого в истории: из нее ничто не исключается, в нее одинаково входит религия, государство, семья, наконец, весь склад жизни личной и общественной. Все это, насколько оно зиждется, возрастает – навивает на человека одну черту сложности за другой, обогащая его сердце, возвышая его ум, укрепляя волю. И, напротив, - насколько это разрушается, от человека сходит одна черта за другой, пока он не останется прост, обнажен от всего, как тогда, когда вышел из лона природы"»

Перенося эти размышления на проблему, особо его занимавшую, - проблему школы, Розанов заключает:

«Отсюда ясна задача нашей элементарной школы: тот культ, который несет уже в себе темный люд, прояснить и распространить – вот в чем лежит ее смысл ее особое, внутреннее оправдание. Мы не сказали – укрепить – этот культ, потому что кровью своею народ наш не однажды уже запечатлел эту крепость. Но столь преданный, но так любящий, он никогда не поднимался, на сколько ни будь достаточную высоту в созерцании любимого им. Можно сказать, что, как нищий, он стоял в притворе храма и плакал, слыша едва доносящиеся до него отрывки песнопений и возгласов; и боролся, и защищал храм, и проливал кровь за его стенами, чтобы не вошли и не осквернили его враги, или, криками и смятением, не прервали совершающееся в нем. Поистине эта верность достойна, чтобы наградиться, достоин он и увидеть и понять таинственное в нем служение. Этой наградой за верность и должна быть ему школа: около храма, около богослужения, около религии, она – лишь незначительная пристройка, внутренний притвор, вводящий темную и любящую душу в смысл того, что она безотчетно любила и за что страдала. Такова задача школы культурной и исторической, в противоположность анти-культурной и антиисторической, какая установлена у нас людом, темным в смысле просвещения и в путях истории».

Здесь естественно выдвигается Церковь, как ведущая сила в школе.

«Нельзя слепому доверять вести зрячего… не нужно к церкви приставлять стражей, чтобы она, почти два тысячелетия учительная, взрастившая в учении своем весь христианский мир, не упустила каких ни будь подробностей, в которых одних могут что-нибудь понимать эти приставленники».

Так должно быть! А что наблюдается в действительности?

«Ни Часослова, ни Псалтыри, ни Ветхого Завета нет в списке рекомендованных, одобренных, допущенных для сельских школ книг».

Розанов строит обширный план «воцерковления» школьного дела. Строит он и дальнейшие планы: воцерковления внешкольной культуры! Видит он необходимость, кроме школы, еще одной пристройки к храму: церковного книгохранилища… Видит он необходимость и бытового сближения духовенства с обществом… Как всегда, мыслит он конкретно. Берет он «мальчика».

«У этого мальчика нет своего местного священника, который был бы также и священником его сестры и матери, которого он привык бы видеть у себя на дому с образом – служащим молебен или всенощную в памятные семейные дни. Мало-помалу семья, раздвоенная препровождением времени, имея разные приходы, не сливается тесно ни с одним и отвыкает от церкви… Так образуется не верующее общество наше – сказать это, значило бы грубо ошибиться, - но общество страшно уединенное от церкви и, если не считать полузабытых книжек, вполне ее не ведающее. В свою очередь, церковь, оставленная высшим обществом, имея живую и постоянную связь лишь с мало обученным людом, становится робка, неуверенна в своих действиях и хоть с боль, но там и здесь, поступается для нее должным»…

Итак, грандиозная духовная реформа встает в воображении гениального чудака? Общество воцерковляется! Оно возвращается, подобно блудному сыну, в ограду Церкви! Но, ведь, для этого нужно было бы этому обществу «придти в себя»! Способно ли было оно на это? Склонно ли было русское образованное общество к «воссоединению» с Церковью?

На этот вопрос ясный ответ даст нам еще одна, последняя из извлекаемых нами, иллюстрация из публицистики эпохи, - как увидим, иллюстрация жуткая по силе и напряженности «антиклерикальной» настроенности, а главное – по тому жуткому спокойствию, с каким утверждаются в ней самые страшные вещи.

Эта иллюстрация извлекается нами не из подпольного безбожного листка, не из радикально социалистической литературы, а из самого мирного, самого «академического», самого «буржуазного», самого высококультурного, широкого и «просвещенного» органа русской повременной печати – из солиднейшего «Вестника Европы», руководимого солиднейшими Стасюлевичем и Арсеньевым.

Кони, Сергеевич, Герье, Влад. Соловьев – вот высокие имена лиц, которые украшали страницы этого прекрасного журнала своими статьями и целыми исследованиями. Мужи науки, отвлеченной мысли, государственного опыта несли туда самые выношенные свои произведения, зная, что это – подлинно форум надпартийной русской общественной жизни. И вот в отделе «Литературное обозрение» под ничего не говорящими инициалами «М.Г.» находим мы в сентябрьской книжке за 1908 г. следующую многоговорящую рецензию на брошюрку некоего Н. Казмина-Вьюгова, выпущенную в том же году, в Петербурге, под заглавием: «О религиозном воспитании детей».

«Замечательная брошюра г. Казмина-Вьюгова заслуживает самого глубокого внимания не только педагогов, но и всякого образованного человека. В ней затронут вопрос первостепенной важности, и поставлен он во всем объеме, с силою и задушевностью честно продуманного убеждения.

«В двух формах практикуется у нас религиозное воспитание детей, и в обеих оно, по мысли автора, является жестоким насилием над будущим человеком. Одна из них – отрицание всякой религии, сопровождающееся обыкновенно ироническим отношением (при детях) не только к обрядовой стороне религии, но и к религиозным верованиям вообще. Это делается для того, чтобы дети были свободны. В действительности, эта система заранее связывает ребенка.

«Всю ошибочность этой системы, широко практикуемой среди нашей интеллигенции, автор вскрывает в следующих умных строках: «Одно из двух: или ваше отрицание истинно – или истинность его сомнительна. Если оно истинно, обоснованно, убедительно, тогда не нужно внедрять его детям раньше, чем они могут во всей силе понять убедительность вашего отрицания. Последнее возможно лишь тогда, когда дети получат общее научное развитие. Если же отрицание не обосновано, если его истинность сомнительна, то, какое право имеем мы, внушать его беззащитным детям?»

«Другая система, может быть, еще пагубнее. Она состоит в раннем приучении детей к исполнению религиозных обрядов, молитве, хождению в храм и пр. Такие родители обыкновенно ссылаются на то, что внешнее в религии есть выражение и, вместе, способ пробуждения внутренней потребности. На это автор метко возражает, что в таком случае, не должно ли внешнее само собою рождаться из душевной потребности, как рождается крик радости или дрожь испуга? Какой смысл имеет благодарственная молитва к Богу в устах ребенка, когда у него нет самого чувства? Мы назвали бы вопиющей нелепостью систему воспитания, которая заставляла бы детей, например, ежедневно в определенный час громко выражать радость, притом – одними и теми же словами и телодвижениями; но не это ли самое делают с детьми те, кто заставляет их читать без смысла готовые молитвы, и пр.?

«Эта система опаснее, чем это кажется с первого взгляда. Она гипнотизирует ребенка, и часто на всю жизнь. Воспитанное в детстве благоговение ко всему церковному сделает юношу неспособным в его религиозных исканиях; оно или заставит его безсознательно бояться отрицания, быть робким и непоследовательным из страха разрушить уютный мир детских привычек и представлений, или, наоборот, в упорной борьбе с этими трудноискоренимыми привычками, толкнет его к резкому озлобленному отрицанию. Но это еще не все. Сторонники церковно-религиозного воспитания не ограничиваются внушением религиозного чувства: они стараются сообщить ребенку известный цикл религиозных понятий, которые представляют собою готовые ответы на глубочайшие мировые загадки. В семье, а еще более в школе, ребенок получает множество догматических знаний – о том, что Бог есть, что Он сотворил мир и т.д. Известно, какой характер носит преподавание Закона Божия в наших школах. Восьми и десятилетним детям законоучитель обязан (таково требование программы) сообщать общие понятия «о Боге, Творце мира, о Его вездесущии, всемогуществе и благости.. об ангелах, душе человека, созданной по образу Божию» и пр. Что поймет здесь ребенок? Автор обстоятельно и очень тонко выясняет разнообразный вред, проистекающий из такого воспитания для ума, воли, для нравственного склада ребенка. Чего стоит, например, одна идея непрестанного вмешательства Бога в естественный порядок вещей, прививаемая этим путем ребенку? Войдя в плоть и кровь, сделавшись привычкой, она парализует разум и укореняет фатализм; зачем допытываться причин, зачем обдумывать заранее? Бог послал, Бог не попустил, как Бог даст, - и кончено».

Автор брошюры имеет свою систему: надо развить чувство связи с миром, идеализм! Рецензент не согласен. Надо внушать детям чувство мировой связи, которое непостижимо рассудком; «Все религии», – по мнению рецензента, - опираются на эту почву; изберет ли воспитанник, позже какую ни будь догматическую религию, или нет – во всяком случае, мы должны пробудить в нем религиозность, которая есть ни что иное, как не объемлющая разумность».



ГРЕХ ЦАРЕУБИЙСТВА



РОССИЯ существует более тысячи лет. И большую часть этого времени народ ее стоял на трех китах, трех великих началах, оборонявших Русь и содержащих в себе саму ее суть. Три начала эти - искренняя и самозабвенная вера в Господа, преданность и жертвенное служение Боговенчанному Монарху, любовь и верность Родине. И пока они крепко зиждились в русских людях, пока смыслом жизни русских людей было исполнение долга перед Богом, Царем и Россией, ничего, казалось, не могло с Россией случится, настолько эти три опоры выглядели незыблемыми и устойчивыми. Но, как известно, чем крепче в человеке светлое начало, тем сильнее бесы его искушают...

...Русская революция началась не в 1917-м, не в 1905-м, не в 1881-м. Истоки ее гораздо древнее. И есть множество версий того, кто впервые кинул на пытливую и ищущую какую-то истину умственную почву русского человека это революционное семя зла. Ведь эта бесовщина существовала в неправославном мире очень давно. И было ясно, что каждому русскому человеку рано или поздно придется вступить в незри­мую схватку с ней. Но для того, чтобы зло взяло вверх, требовалась очень мощная сила, стоящая за вполне невинной на первый взгляд либерализацией умов и усилением влияния на русскую культуру культуры западной. Один из вождей Белого движения П. Н. Краснов писал: «Те, кто решил сокрушить и уничтожить Россию, знали, по какому месту ее ударить. Они уничтожали ее православный быт, они уничтожали ее историю, ее православную веру и Царя.» И чтобы истребить из умов и сердец людей идею о Боговенчаности российской монархии, заставить их отречься от своего заступника, в души всего народа было посеянно зерно социалистической утопии о равенстве созданных Богом людей. Подобная идея для мно­гих не только заслонила Образ Божий, но и, как следствие, заставила иначе взглянуть на систему духовных и социальных отношений между различными слоями общества. Таким образом, Государь Всероссийский под влиянием бесов перестал быть для большей части народа человеком, несущим колоссальный крест ответственности перед Богом за страну, являющуюся хранительницей веры Апостольской. Для все большего числа русских людей Царь становился тираном, подавляющим права свободного люда. Он стал только фигурой политической, выразителем особой формы государственного правления, не самой, по их мнению, эффективной на тот момент. Это заблуждение распространилось со скоростью света. Люди во всей России, глубоко верующие в Господа и желающие добра России, забывали о зоркости сердца и трезвым умом осознавали необходимость пере­мен... Духовная революция, находящаяся в, самом разгаре, все ближе подвигала революцию государственную. Православная самодержавная монархия - не только идеальная модель устройства российского общества, но и выразительница внутреннего духовного содержания всей России - оказалась ненужной народу. И еще довольно задолго до ужасной кончины Николая II и его семьи в России произошла трагедия ЦАРЕУБИЙСТВА ДУХОВНОГО, и оттого еще более страшного. Уничтоженный краеугольный камень российской государственности повлек за собой обвал всех остальных кирпичиков, составляющих стену под названием Россия. Большинство просвещенных людей приняло революцию «на ура». И на фоне всего этого формальное отречение Государя от престола, отречение от России физической, выглядит логично. Но при всем ужасе и беспрецедентности этого факта все же существует и положительная сторона. Заключается она в том, что отречением Россия избежала еще большей трагедии, позора конституционализма и формальной монархии. Ведь оставив свой монарший престол, материальные символы власти, Государь все равно сохранил великую духовную ответственность за Россию духовную. И до последней минуты он нес сей тяжкий крест и погиб, приняв смерть на нем за обезглавленную Россию. Царственное заступничество перешло в руки Божьей Матери, небесной по­кровительницы Святой Руси. Перешло, чтобы когда-нибудь вернуться к Царю Всея Руси, помазаннику Божьему. И точно известно, что этот момент настанет, возродив Россию и смыв с русских людей пятно тяжкого греха цареубийства.

ЮЖНЫЙ ФОРПОСТЪ (Севастополь) №4-5, МАЙ – АВГУСТ 2000




http://www.metanthonymemorial.org/VernostNo27.html

УЧАСТИЕ МИРЯН В ЖИЗНИ ЦЕРКВИ.

УЧАСТИЕ МИРЯН В ЖИЗНИ ЦЕРКВИ.



Архимандрит Константин (Зайцев)



Несколько слов о Приходском Уставе Московского Собора. О нем вообще можно сказать то, что так проницательно отмечал митрополит Филарет относительно Синода. Благодать Божия сделала из него, вопреки замыслам не всегда православным церковно-православное установление. Московский Собор есть чудо Божией благодати, озарившее мрак революцион­ной одержи-мости, мгновенно покрывший буквально всю Россию. Мрак этот висел и над Собо­ром, будучи, однако, им преодолеваем силой благодати. В некоторой, очень слабой степени, дух современности отразился и на Приходском Уставе – не этим ли обусловлено наличие особого вступления к нему, точно, вразумительно и убедительно выражающее некоторые общие положения, проникнутые строго церковным духом и погружающие весь Устав как бы в некое очистительное море благодати. Но есть отсвет в Приходском Уставе и чего-то другого, что, быть может, еще важнее. Тут мы подходим к большой теме, которую только бегло осветим. Это – проблема повышенной значимости «народа» в условиях исповедничества, граничащего с мученичеством. Как мученическая кровь заменяет крещение водою, так и готовность пролить кровь сглаживает иерархические углы и особо определяет удельный вес тех или иных голосов.

Повышенное участие мирян в суждениях о вере может быть суетным и ложным – достаточно вспомнить то брожение умов, которое вызвана было на Руси ересями стригольников и, особенно, жидовствующих. Понятно отсюда строгое обуздание этого соблазна, осуществленное властью по требованию церковных вождей. Но может быть и иначе. Мы ведь не скажем, например, что суетно и ложно было то, что во времена братьев Лихудов «и духовные и светские мужи, жены и дети в собраниях, беседах, на всяком месте, благовременно и безвременно – все стали рассуждать, как пресуществляется хлеб и вино в тело, и кровь Христову, и в кое время и киими словесы». Это была защитная мобилизация духа против грозившей нам латинской ереси, укоренившейся в юго-западе России.

А в моменты заострения вероисповедных споров, затрагивающих самое существо церковной Истины – церковный народ нередко получает значение очень высокое. ВЕРА непосредственно объединяет (или разъединяет!) людей, и момент иерархии ослабляется в своей значительности. Историк Евсевий, говоря о борьбе с Монтаном, выражается так: «верующие стали собираться и исследовать новое учение «Бл. Августин, говоря о конечной судьбе ересей, отмечал как бы три самостоятельные силы, их уничтожающие: «суд народа», «важность соборов», «величие чудес». В нашей отечественной истории юго-запад явил пример решительного участия народа в борьбе за веру. Известно значение братств. Патриарх Иеремия, их утвердивший, отмечал наличие среди мирян не только благочестивых людей, «одною простотой могущих сделать многое», но и ученых, которые могут быть более разумны, чем епископы, ибо по слову бл. Иеронима «не все епископы суть епископы». «Одному простому мирянину православному нужно больше верить, чем папе»…

Если же архиереи и другие настоятели с любовью допустят делать о себе замечания и будут исполнять все предписанное, то отцы в сынах, а сыны в отцах пребывать будут, и таким образом последует согласие и приверженность к ним народа». Духовная настроенность, звучащая в этих наставлениях очень ценна и должна быть созвучна и современному христианину, но надо оттенить всю «новизну» и современности даже и по сравнению с такой настроенностью. Там был определенный враг и явный соблазн: латинство. Это был «фронт», так сказать, откуда грозила беда. Но сзади был «тыл»: Русское Православие! То была эпизодическая борьба в общей атмосфере, далекой от того повсеместного «отступления», которое окружает нас. Позади нас покинутая нами изнемогающая духовно в тисках воинствующего безбожия Россия, а окружает нас сомкнутый фронт всех возможных конфессиональных организаций и внеконфессиональных течений, объединенных одним и тем же духом «отступления». И потому нечто существенно иное требуется от пастыря и от близкого ему духовно церковного народа, сверх всего того, о чем пишет митр. Иов Борецкий. Что же именно?

http://www.metanthonymemorial.org/VernostNo1.html

УЧАСТИЕ МИРЯН В ЖИЗНИ ЦЕРКВИ.

( окончание, начало в № 1 )

Был почитаемый древний подвижник, авва Иосиф Панефосский. К нему однажды обратился один брат с вопросом: - если настанет гонение, куда лучше бежать, в мир или в пустыню? Старец отвечал: «Поди туда, где живут православные, и поместись близь них». Вот первый, основной, завет – подлежащий исполнению рачительнейшему в современных условиях: тесниться друг к дружке, по признаку нашей русской православности, нашей принадлежности к Церкви «Единой, Святой, Соборной, Апостольской», в русском поместном ее зарубежном облике, и тем являть свое церковное бытие: существовать, как Церковь. Выполнение этой задачи, то есть создание и поддерживание церковных очагов, есть своего рода обязательное послушание всех чувствующих себя «верными» – и первым вдохновителем и трудником этого подвига является, конечно, пастырь. Но есть еще и второе, что надо принять, как основу современной церковно-приходской деятельности. Это -– сознание серьезности и ответственности переживаемого времени, отсутствие увлечения успехами легкими и «массовыми». Условно говоря, можно сказать так: ядро церковное вокруг пастыря должно ощущать себя потен- циальными катакомбниками. «Условность» заключается в том, что, в ближайшей реальной перспективе, не о гонениях может идти речь, а о гнете более тонком, но и более еще опасном; о втягивании каждого в такую общественную среду, организованную или даже не организованную, принадлежность к которой, духовно (а иногда и фактически) несовместима с подлинной принадлежностью к Православной Церкви. Вот почему для каждого должна существовать внутренняя готовность порвать, положить конец всякой общи- тельности, которая отвращает от Церкви. Можно «условно» применить и другое выражение: потенциальный затвор. Он естественно вытекает из правильно построенной и к исполнению в жизни принятой лестницы ценностей! «Учись разуметь обстоятельства времени» – этот завет св. Игнатия Богоносца, себе усвоив, должен пастырь внедрить и в сознание ему близких – будущей дружины верных, которая должна будет разделить со своим пастырем его судьбу, если откроется действительное гонение. А пока этого нет, пока имеем мы великое счастье, пользоваться свободой, то в этих условиях современной жизни, под руководством священника, не только жить церковной жизнью, во всей возможной ее полноте, но и ограждать свое церковное сознание от всего, что идет со-вне, будучи готовы, вместе с пастырем, терпеть злоречие и притеснение от злых людей: ибо (по слову св. Тихона Задонского): Сатане дело их неприятно, и он изощряет на них языки злых людей и гонит их».

Теперь переключимся в условия, которые после Революции образовались в Советской России. То, о чем мы сейчас говорили, как о чем-то лишь возможном и нам в дали угрожающем, в какой то смутной перспективе, то стало реальностью в нашем несчастном отечестве. Произошло это, однако, не сразу. Пройдена была стадия, о которой и надо сказать несколько слов, чтобы понять существо Приходского Устава, выработанного на Московском Соборе. При его составлении, быть может, действовали, в какой то мере, «демократические» тенденции. Это было лишь прикрытие чего-то иного -–церковно-здравого, начавшего тогда сказываться в русской действительности, в воздухе, можно сказать, уже господствовавшего. Быть «прихожанином» становилось для верующих исповедни-

чеством, граничащим с мученичеством, в каждый данный момент способным обрушиться не только на отдельного человека, но и на всю семью, на всех его близких – на всю церковную семью в целом. В этих условиях – на ком держится приход? По самому закону враж- дебной Церкви власти, на плечи мирян возлагается формальная ответственность за храм. Но и в другом смысле ответст- венность их растет. Нередко слабеет священник, который особливо, и давлению, и гонению подвергался, но особливо и соблазняем, бывал разными посулами. Эти соблазны принимают характер особо злостный, поскольку исходят не непо- средственно от богоборческой власти, а от соблазненного епископата. В конечном итоге вся Церковь оказалась возглавленной иерархическим главой, который с высоты своего церковного величия убеждал под угрозой канонических кар чад своих стать на путь отдания Церкви под водительство богопротивной власти. Вот тут то и произошло ранее не представимое новшество: восстановление первохристианских катакомб! Перед этим протекли, однако, мучительные, но вместе с тем, и высокоблагодатные годы, когда церковные приходы жили особо полной жизнью, и это в условиях особо весомой значимости в составе прихода мирян, готовых кровью запечатлеть свою верность Церкви.

Эта особая весомость мирян и нашла себе отражение в Приходском Уставе Московского собора, поскольку в нем права приходской организации обозначены с повышенной четкостью. Моральную ошибку совершают те, кто переносят в атмосферу чуждого нашему страждущему отечеству демократического "обычного права" букву московского Приходского Устава, нарочито объявляя именно эту букву нарочитым велением Церкви, обязательным для всех и каждого. Таких истолкователей и направляют к введению в Приходской Устав, где черным по белому церковная истина, применительно к проблеме прихода, выражена – без всяких обиняков.

Но моральную ошибку совершит и настоятель, если он не будет каждый раз вдумываться в существо тех требований к нему мирян, которые опираются на «демократическую» букву. Нет ли здесь хотя бы оттенка искренней вероисповедной заботы. Если постоянно наблюдаются требовательность прихожан к настоятелю в направлении расцерковления, то не исключена возможность и иного, а именно, когда верная часть прихода, пусть даже в припадке мнительности, которая является повальным заболеванием нашего века, начинает в самом настоятеле подозревать веяние современности расцерковляющей. Вот где должна быть проявлена со стороны настоятеля особая, любовно настороженная, внимательность. Беда, если пастырь, обоснованно отрицая за мирянами позицию их, как равноправной с ними «стороны» или даже как диктующих ему свою волю «хозяев», сам станет здесь в позу формально безапелляционного хозяина. Не снизит ли он этим свое положение до того же «обычного права» гражданской современности – только с обратным знаком? Обе «стороны» не окажутся ли в одной плоскости? Если во всякой формализации своих прав священник несет риск самовольного схождения с Креста – то тут это в повышенной степени имеет место. И чем отравленнее становится окружающая вероисповедная атмосфера, тем осмотрительнее должен действовать священник, дорожащий своим благодатным «центральным» положением. Ибо, если разрушительный характер носит «демократический» элемент, проникая в приход в его нормальной жизни, то под его видимостью может обнаруживаться и защитное, консервативное, охранительное начало. Учит опыт России, что, поскольку силы антицерковные начинают брать верх, проникая в самый состав Церкви, все более «автономными» становятся приходы, образуя ячейки, живущие непосредственно духом Церкви, а не теми или иными конкретными директивами церковной власти. Никто и нигде, в составе Церкви, еще имеющей счастье пользоваться свободой, не знает, как долго будет длиться такое состояние. То, что являет формы «своеволия», в действительности может быть проявлением повышенной чуткости в отношении проникающих в Церковь соблазнов.

Что касается бытия Церкви в ее потаенности, в силу невозможности, являть себя истинной Церковью открыто, как это ныне наблю- дается в Советской России, то тут, разумеется, радикально меняется положение священника. Как можно даже и думать о «приходской» жизни, о сколько ни будь организованном церковном общении в условиях исполненной смертных рисков потаенности! Оно возможно, как дар Небес, но даже и в этом случае общение не поддается оформлению по типу «прихода», который есть организационная ячейка стройной иерархии, в своей обыденной деятельности руководствующаяся известным порядком. В катакомбах действует Дух Святый, непосредственно руководящий верными чадами Церкви. Священник несказанно повышается в своей значительности, как раздаватель благодати, прежде всего, и как духовный руководитель, водимый Духом Святым, но с другой стороны тут уж все образуется само собою – вне правил, вне порядка, вне условностей взаимного общения, как бы всегда в ощущении себя на границе земного бытия. Повышенная значительность священнического окормления определяется тут еще и тем, что самое общение со священником, будучи в отдельных случаях весьма частым и постоянным, как оно никогда не бывает в обыкновенной жизни, может становиться и исключительно редким, может на долгие сроки просто отсутствовать. Этим благодатная природа катакомбного бытия не ослабляется, ибо то совершается промыслительно; ведь и в пустыне спасающиеся отшельники порою долгие годы были лишаемы пастырского окормления, и тем не ущерблялось высокое значение их подвига.

Оценивая наш современный приход зарубежный, надо понимать, что в нем одновременно существуют два начала. Гнездится расцерковляющее зло, пользующееся для своей пагубной деятельности формальными и фактическими возможностями, даваемыми прихожанам Приходским Уставом, но и вне этого являющееся проводником в состав прихода духа века сего, уже явно антихристова. Но зреет в приходе и та благодатная сила духа, которая, по аналогии с «первыми христианами», носителей этой силы духа управомачивает на ношение имени «последних христиан». Из этого именно семени может снова восстановиться истинный «церковный народ», способный принять на свои плечи дальнейшую, обновленную в своей подлинной христианской сущности, историческую жизнь. Уповаем мы, что именно так и будет в нашем отечестве, подвергшемся очистительному испытанию огнем большевизма. Если же не для кого будет существовать миру за отсутствием спасающихся, то именно ради таких «последних христиан» ускорит Господь Свое пришествие, чтобы и им не пасть жертвой множащихся соблазнов.

Архим. Константин (Зайцев)

http://www.metanthonymemorial.org/VernostNo2.html

СВЯТАЯ РУСЬ.

СВЯТАЯ РУСЬ.

Архимандрит Константин (Зайцев)



Слава и благоденствие еще не составляют характернейших признаков Киевской Руси и не оп­ределяют главнейшего основания ее привлекательности в глазах русского народа. Киевская Русь для него – Святая Русь по преимуществу.

«Деревенская Русь до сих пор помнит и знает старый Киев, любит и непритворно чтит, как не чтила и не любила никогда ни одной из столиц, его сменивших, - писал незадолго до Великой войны один обозреватель художественных памятников Киева. - Киев – центр на- родного паломничества, земля обетованная, «святые места», первые после Иерусалима, увидеть которые заветная мечта сермяжного человека. И в других старинных городах, где есть чудотворные иконы и мощи, бывают богомольцы, но небольшими группами, расплы- вающимися в уличной толпе. В Киеве не то: весной, пока не начались полевые работы, и в конце лета по направлению от Лавры и до Андреевской церкви тянутся тысячные вереницы загорелых усталых людей с мешками за плечами. В большинстве малороссы из бли- жайших губерний, они оглашают весенний воздух своим мягким певучим говором, наполняют улицы жизнью и суетой. Еще более запы- ленные, растерянные в чуждой обстановке, тянутся за «хохлами» великороссы центральных губерний… Хорошо ходить за ними по церквам: шумная и суетливая на улицах, толпа в церкви преображается совершенно. Молчаливые и чинные, в глубоком сознании свя- тости делаемого, они по очереди прикладываются ко всем святыням, ставят свечи, благоговейно молятся и идут дальше от церкви к церкви».

Когда говорят о «Святой Руси», этим не отрицают темных и грешных сторон русской жизни, а подчеркивают лишь наличие идеала святости, усвоенного народом для оценки личной, общественной и государственной жизни. Не было народа, который бы с принятием святого крещения и в такой мере испытал воздействие основной идеи христианства: признания тяжести всего земного по сравнению с блаженством или муками, ожидающими человека в вечной жизни, в зависимости от того, принял он во временной жизни благовестие Христа Спасителя, или отверг его. Не было народа, который с такой доверчивостью и целостностью подчинялся руководству Церкви, наново устрояя культуру, мировоззрение, быт, политический уклад.

Многое способствовало само отданию Руси православию. Не имела она блестящего наследия античной цивилизации, которое рас- щепляло душу «ромея», приобщавшегося к истине церковной. Не было на Руси развитого туземного язычества, обладавшего кадром служителей, капищами, разработанным культом, навыками властного руководства. Душа русская, по природе своей, как и всякая душа, христианка, - могла, поэтому отдаться христианской истине с целомудрием и самозабвением недоступными ни народам, культурно со- зревшим под сенью Эллады и Рима, ни свежим германским народам, таившим в себе неистребимое сознание своей духовной обособ- ленности, своей особой народной души, особых национальных судеб, особого религиозного мира – до христианских и вне христианских.

С другой стороны, Русь получила христианство из Византии, когда точно и окончательно формулированы были на вселенских собо- рах христианские догматы, когда сложился строгий и величественный иерархический строй Церкви, устоялись формы благочестия, выработано было благолепное богослужение и церковное пение, создана была огромная и разветвленная святоотеческая литература, оформились типы подвижничества. «Непочатое никакой цивилизацией и незатронутое варварское язычество с одной стороны, а с другой – уже вполне сложившееся, выхоленное долгим преданием, очищенное вселенскими соборами от всех привходящих или еретических учений, властное и торжественное, покоящееся на прочных устоях церковности и государственности христианство Византии. Никогда, нигде, ни в какой географической или хронологической связи эта антитеза не представляется более резко» (Аничков).

Это монументальное целое предстало притом Руси не как нечто чуждое, иноземное, непонятное: близкое по крови и языку люди принесли на Русь греко-православную культуру ославяненной во всем ее объеме. Язык, богослужение, пение церковное, священное писание, святоотеческие книги, богатая литература церковная – все это было доступно русским. Даже миссионерские кадры, прите- кавшие на Русь из самой Византии, в значительной мере были братскими – из огреченных славян.

Но всего этого было бы мало, если бы не особый характер русской души, не особая ее устремленность. «Ни “Старая Англия”, ни “Прекрасная Франция”, ни “Ученая Германия”, ни “Благородная Испания”, никто из христианских наций не пленился самым сущест- венным призывом церкви ни более, ни менее как именно к святости, свойству Божественному. А вот неученая, бедная, смиренная, грустная северная страна дерзнула претендовать, если хотите на сверхгордый эпитет «святой», посвятила себя сверхземному идеалу святости, отдала ему свое сердце» (Карташев).

Поскольку эта было так, Русь получала от Византии больше, чем та имела сама! «Православие создано не русскими, а византий- цами, говорил К. Леонтьев, но оно до того усвоено нами, что мы и как нация и как государство без него жить не можем». «Усвоение» православия на Руси было более целостным, чем в Византии. Целостность сознания, как это убедительно показал Иван Киреевский, органически присущи православию, и она, конечно, была в высокой степени характерна для создававших греческое православие «отцов церкви», но мы не найдем ее в быту византийском: не представимо словосочетание «Святая Византия».

Русь же восхотела быть Святою Русью. Конечно, она не стала ею. Отсюда неизбывное чувство греховности, - спасительная настроенность покаянная, которая звучит в русских памятниках. Святость – блаженный удел избранных. Святыми и становились лучшие люди Руси подвигом добрым стяжавшие венец святости – отшельники и воины, варяги и славяне, мужи и жены, святители и князья, аскеты и мученики. За этими святыми идет Русь, как за своими вождями. Их деятельностью, их примером, их поучением ширится и углубляется христианство на Руси и строится самая Русь. Пусть результатом долгого предварительного процесса было крещение Руси, оно само было лишь началом грандиозного дела христианизации Руси. Пусть пришло христианство не на конце меча чуждых по языку и крови завоевателей – крестоносцев, а в атмосфере победных торжеств приняло его Русь – не без сопротивления шло распространение его и на русских просторах. И все же о насильственном крещении нет речи на Руси. Эпизод подавления языческого восстания в Новгороде, рассказанный в Иоакимовской летописи, поразил воображение современников своею исключи- тельностью и породил поговорку народную о Добрыне и Путяте, крестивших мечом и огнем. Зато прославлен сонм миссионеров, великими трудами, а иногда и кровью запечатлевших подвиг апостольский в разных землях русских. Первыми мучениками за веру Христову на Руси были (после Феодора и Иоанна, убитых при Владимире) св. Леонтий Ростовский и просветитель вятичей св. Кукша.

Часто и с полным основанием говорят, что распространение христианства на Руси шло не снизу, а сверху. Тем более поучительно, в какой мере показ, пример, поучение, подвиг крестный первенствовали на Руси по сравнению с мерами принуждения. «Русский народ крестился легко и без борьбы, как младенец, и христианство озарило его младенческую душу», можем мы повторить за Константином Аксаковым.

Нередко упрекают древнюю Русь в прочности языческих верований, с которыми якобы механически сопрягалось христианство. Этот упрек поверхностен. Конечно, в быту сохранялся заметный осадок языческих поверий и суеверий, обрядов и навыков, которые нередко могли являть, под внешним лишь покровом христианства, целую систему параллельных ему верований. Это – так называемое «двоеверие», с которым церковь вела упорную борьбу. Ошибкой было бы, однако, переоценивать значение на древней Руси языческих пережитков. Кто без предвзятости всмотрится в процесс просветления христианством детски мифологических представлений древней Руси, тот увидит, какая разительная и всеобщая происходила в связи с ним переоценка ценностей.

Крещение означало для Руси уверование ее в Христову правду и пересмотр под этим новым углом зрения всего ее быта и всего духовного мира. Руководимый церковью, русский человек наново передумывал народный эпос, учился наново понимать все в мире и в жизни, наново строил свое существование – становился «новым человеком». То обстоятельство, что церковь без крайности не от- вергала ничего близкого и привычного русскому человеку, а по возможности, напротив, просветляла и облагораживала это близкое и привычное, придавая ему новое значение, христиански осмысленное, есть явление положительное, вне которого церкви было бы невозможно пронизать своею благодатью русскую жизнь и русскую психику в той мере, в какой это фактически произошло.

http://www.metanthonymemorial.org/VernostNo3.html